Любовники «косвенно сердитые»

.

Понимание «пассивно-агрессивного» личностного типа, или Не дуйтесь, если вместо травы он скосил ваши петунии
Людей, с которыми вы встретитесь в этой главе, с полным правом можно назвать специалистами создавать неудобства и проблемы для окружающих, абсолютно ничего не делая. Своей «забывчивостью», молчанием, невозмутимостью и отсутствием собственного мнения они косвенно, но эффективно добиваются того, для чего другим приходится прибегать к гневу, ярости, спорам, скандалам и другим прямым способам.
Эти стратегии — часто отработанные в детстве на властных взрослых — они проносят с собой и в зрелую жизнь в виде так называемой пассивной агрессии.

serditiye_lubovniki
В спальне «пассивно-агрессивные» любовники доставляют неудовольствие партнерам не поступками, а собственным бездействием. Например, если эякуляция у «пассивно-агрессивного» мужчины произошла до того, как его партнерша испытала оргазм, он приложит минимум усилий — или вообще попытается избежать их, — чтобы компенсировать свою «поспешность» ласками рук, рта или другими способами стимуляции.
На кухне его излюбленными орудиями являются утренняя газета или «Уолл-Стрит Джорнал», за которыми он может прятаться весь завтрак, что позволяет ему сигнализировать о своем нежелании общения, даже не бросая раздраженных реплик в адрес супруги. Другими эффективными средствами достижения той же цели могут быть компьютер, телевизор, домашняя мастерская, занятия спортом, друзья — то есть все то, что дает ему возможность избежать общения с партнером.
Фрэнсис
Еще в смутные месяцы своей внутриутробной жизни он стал проблемой — досадным зародышем. Когда Мэгги в тридцать восемь лет обнаружила, что в очередной раз забеременела, эта новость не стала для нее радостной. Мучительные приступы тошноты и перспектива тяжелых, болезненных родов только усиливали ее раздражение при мысли о необходимости воспитывать еще одного ребенка.
Мэгги была эмоционально истощена. Вскормив, вырастив и выпестовав почти до совершеннолетия троих беспокойных сыновей, она искренне надеялась, что этот ребенок станет для нее особенным.
Свою беременность она стала рассматривать как «божественное предначертание», а не собственный промах в определении сроков безопасного секса. Она мечтала, что этот ребенок станет для нее особым даром, заслуженной наградой Господа, которого она искренне почитала и на которого не уставала уповать все долгие и нелегкие годы воспитания троих детей.
Она была убеждена, что Господь подарит ей дочь — послушную и хорошенькую маленькую девочку, которая станет помощницей на кухне и которую она сможет научить всем тем кулинарным премудростям, что сама переняла от матери. Она научит ее солить соленья и варить варенья, покажет, как правильно готовить тесто и печь из него изумительные булочки. Как здорово будет ходить по магазинам и выбирать кукол и сумочки, а не резиновые мечи, пластмассовые пистолеты и игрушечные трактора, как замечательно будет покупать блузки с кружевами и разноцветные ленточки, а не грубые джинсы с медными заклепками!
Она ясно представляла себе заливистый девичий смех и едва слышимую поступь легких ножек, разучивавших балетные па, вместо тех постоянно звучавших в доме воплей и грохота, что сопровождали сражения ковбоев с индейцами, полицейских с грабителями и суперменов с инопланетянами.
Мэгги в совершенстве овладела собственным способом самогипноза, позволявшим ей «отключать слух». Она могла заниматься домашней бухгалтерией, составлять списки покупок и даже читать при уровне шуме, который врачи определили бы как опасный для барабанных перепонок.
Но еще хуже этого никогда не прекращавшегося шума было отупляющее однообразие выполняемой ею по дому работы: приготовить завтрак, перемыть грязную посуду, приготовить обед, вымыть тарелки, приготовить ужин, убрать посуду и приступать к приготовлению завтрака. Ей казалось, что она сходит с ума от этого нескончаемого и монотонного выполнения домашних обязанностей, приносящих только усталость вместо ожидаемой благодарности. Трудно рассчитывать на орден за горы пеленок, выстиранных, выглаженных и сложенных аккуратными стопочками за несколько первых лет жизни троих мальчишек. А когда пора сосок и погремушек миновала, она обнаружила, что «испытания» начальной школой еще более обременительны и столь же бесславны.
Замужество и семейная жизнь стали для нее полным разочарованием. Но хуже всего она переносила одиночество, в котором, как ей казалось, проходила вся ее супружеская жизнь. Иногда она сравнивала ее с пешим походом через Северную Дакоту или Восточную Монтану с тяжелым рюкзаком на спине — только непрестанный тяжелый труд и унылые, удручающие пейзажи вокруг.
Даже «несчастные случаи» не вносили в ее жизнь сколь-нибудь заметного разнообразия. Хотя ей довольно часто приходилось бывать в травмпунктах с сыновьями, которые то и дело ломали руки, засоряли глаза или теряли зубы в уличных баталиях, обычно она сидела там часами, покорно дожидаясь своей очереди. По сравнению с остановками сердца, передозировками наркотиков и отрубленными пальцами ее проблемы казались сущими пустяками, и ей приходилось ждать, пока врачи обслужат более «срочных» пациентов.
Фрэнк был ей неплохим мужем — когда оказывался рядом. Все могло бы сложиться значительно хуже. Он не был алкоголиком, не играл на деньги, не гонялся за юбками и всегда приносил домой зарплату. У него был только один существенный недостаток — его работа. Он был водителем грузовика и с тех пор, как купил себе собственную машину, дома стал показываться еще реже, чем в те времена, когда работал по найму. По выходным он мог проводить дома круглые сутки, однако в большинстве случаев оставался с семьей не более шести-двенадцати часов. Этого времени было далеко не достаточно, чтобы разделить с женой бремя воспитания сыновей, так как после двух-трех недель, проведенных в дороге, Фрэнка интересовали только «два С» — как он для краткости обозначал секс и сон — и именно в таком порядке.
Он не был похож на типичного дальнобойщика, образ которого складывается из высоких ботинок, грязных джинсов, давно не мытых волос и живота, отвисшего от непомерных количеств поглощенной в пути жирной пищи. Нет, трудно было даже представить, что ему по силам управлять принадлежавшим ему громадным «Питербилтом». Тщедушный и покладистый, он почти никогда не возражал Мэгги. Словарный запас, которым он пользовался дома, состоял едва ли не из двух фраз: «Конечно, дорогая» и «Как скажешь, милая».
Если Мэгги выходила из себя и особенно рьяно набрасывалась на него, он только пожимал плечами, в примирительном жесте разворачивал руки ладонями вверх и вполголоса бормотал: «Все понял, больше этого не повторится». А затем усаживался за изучение дорожных карт и уже через час снова был в пути. Оставалось только догадываться, предпочитал ли он меньше бывать дома из-за дурного нрава жены, или же она просто перестала владеть собой после тех долгих лет, в течение которых была троим своим сыновьям и отцом, и матерью.
С рождением Фрэнсиса ничего не изменилось. Мэгги знала, что появление ребенка означает для нее всего лишь очередное повторение маршрута, пройденного при живом муже в одиночку по ухабистой дороге воспитания, и страстно пыталась найти какой-то высший смысл в постигшей ее участи. Изможденная и выбившаяся из сил, она создавала вокруг себя собственный мир, отвечавший ее интуитивным нуждам. Словам врача: «У вас мальчик!» не удалось проникнуть в ее притуплённое сознание и вернуть ее к действительности.
Выбор имени для новорожденного отражал глубокое подсознательное желание Мэгги иметь девочку. Обнаружив, что беременна, уже через несколько часов она решила дать дочери имя Фрэнсин. У нее уже были Фрэнк младший, которого в семье звали «Малыш Фрэнки», Джеффри и Майкл. У ее дочери будет возвышенное имя, в самом звучании которого слышится изысканность и культура.
Фрэнсин было французским именем и потому очень нравилось ей. Теперь, не желая отказываться от задуманного, Мэгги образовала мужскую форму этого утонченного имени — Фрэнсис. Но изменение имени и проведенная процедура обрезания не заставили Мэгги расстаться с мечтами о дочери.
Она наряжала его в самое нежное белье, которое только могла разыскать в магазинах для малышей, и ласково называла сына не иначе как «Крошка Фрэнси». На его развитие колоссальное влияние оказало страстное подсознательное желание Мэгги иметь дочь. Хотя родился он до возникновения психоэндокринологии — науки, изучающей психологическое воздействие на работу желез, — казалось, даже его уровень андрогена соответствовал всепоглощающим мечтам Мэгги о дочери.
На протяжении всего своего детства Фрэнсис оставался робким и нежным ребенком. Ему была незнакома та нарочитая грубость, что сопровождает период взросления почти каждого мальчика. Вторичные половые признаки стали проявляться у него позже обычного — ему было уже почти двадцать, когда он начал бриться. Хотя женственность его внешности усугублялась и тем, что он унаследовал хрупкую фигуру отца, пожалуй, именно страстное желание Мэгги иметь дочь подавляло Y-хромосомы ее сына. Он стал ярким выражением того, что принято называть «маменькиным сынком», вылепленным более обстоятельствами, чем генами, и стремившимся определять свою судьбу в соответствии с мечтами матери, а не подражая Мухаммеду Али или Джо Намату.
Имя Фрэнси прочно прилипло к нему. Хотя в устах матери оно выражало искреннюю любовь и нежность и остальными членами семьи воспринималось как нечто обыденное, в кругу его сверстников оно стало не иссякающим источником насмешек. Одно лишь упоминание его имени вызывало садистские ухмылки на их веснушчатых лицах. Школьная жизнь превратилась в непрекращающуюся муку для одетого в вельветиновые костюмчики мальчика с золотистыми кудряшками, известного всей округе как «Фрэн-си-и-и-и-и-и». Они с особым удовольствием растягивали эти «и».
Постепенно Мэгги становилась для него все более надежным «зонтиком» от этих «злых мальчишек» и прочих жестоких реалий жизни, поджидавших его не только на школьной спортплощадке, но и среди соседских детей. Он стал проводить все больше и больше времени в ее обществе, и она принялась обучать его искусству кулинарии. К двенадцати годам Фрэнси без труда мог приготовить изысканный ужин из тортеллени в соусе по-римски! отваренных на пару артишоков и салата «Цезарь».
Не менее впечатляющими были и его музыкальные способности, позволявшие ему исполнять на фортепиано произведения Дебюсси, Чайковского и Шопена. Что бы он ни делал — пек торт или играл «Лунную сонату», — Фрэнси был неподражаем, чуть ли не гениален.
Он действительно стал особенным ребенком, но это была трагичная «особенность», противоестественная мутация, возникшая из сокровенных мечтаний Мэгги иметь идеальную дочь. Разница в возрасте между ним и тремя старшими братьями составляла полтора десятилетия, поэтому мать стала воспринимать Фрэнсиса как своего единственного ребенка. Чувствительный и нежный, он полностью воплотил в себе все самые заветные желания Мэгги.
Трое его братьев, несмотря на свои бесконечные ссоры — или, может быть, благодаря им, — выросли вполне нормальными молодыми людьми. Постоянно соперничая и соревнуясь между собой и сверстниками, они узнавали, что значит быть мальчишкой и, позже, мужчиной.
Но ко времени появления на свет Фрэнсиса большую часть свободного времени они проводили уже в обществе своих почти совершеннолетних друзей, поэтому, лишенный братьев, с которыми можно было бы подраться, и отца, с которого можно было бы брать пример, Фрэнсис приобретал кулинарное мастерство на кухне, но был совершенно не приспособлен к общению со сверстниками. Он навсегда запомнил то чувство стыда, который испытал, когда его однажды побили в третьем классе. Уступить в драке всегда неприятно, но трудно представить себе что-то более унизительное, чем быть побитым девчонкой.
Энн
Уже достигнув совершеннолетия, Фрэнси относился к другим юношам, как к «существам грубым и жестоким», и, возможно, он навсегда остался бы жить с мамочкой или решил для себя, что его отличия от других объясняются его нетрадиционной сексуальной ориентацией, но случилось так, что он встретил Энн. Они повстречались в «Оливковом саду», куда он подал заявление о приеме на работу. Энн была одной из управляющих этого заведения, и она наняла его на должность помощника повара.
Однажды поздним вечером, когда Фрэнсис убирал на кухне после закрытия, туда заглянула Энн и разговорилась с ним. Она призналась Фрэнсису, что была дочерью алкоголика и поделилась с ним воспоминаниями об издевательствах, которым подвергалась со стороны вечно пьяного отца. Он слушал ее с изумлением и сочувствием, и благодаря этому завоевал ее сердце. В то время, когда их роман только зарождался, каждый из них казался другому идеальным партнером, полностью отвечавшим самым сокровенным подсознательным мечтам: он видел в ней вторую мать и стремился угодить ей, а она воспринимала его как любящего и заботливого отца.
Когда Фрэнсис обратился ко мне, они с Энн были женаты уже семь лет. Он был глубоко обижен на нее, но не мог объяснить причину этого. Со стороны их брак представлялся вполне благополучным.
Первую пару лет их совместной жизни Энн трудилась полный рабочий день, тогда как Фрэнсис посещал двухлетние курсы по изучению коммерции. Теперь он получил должность в местной аудиторской фирме и целыми днями занимался, как он выразился, «собачьей работой» — составлением бесконечных колонок цифр и скрупулезным подсчетом их, от чего все его коллеги открещивались всеми силами. Каким-то непонятным образом требовавшие этой работы ведомости неизбежно оказывались у него на столе, а его сотрудники тем временем отхватывали себе лакомые куски общих обязанностей.
Энн, как и раньше, работала в вечернюю смену в «Оливковом саду», но, как казалось Фрэнсису, кроме этого, ничем больше не занималась. Ее фигура, и прежде не отличавшаяся стройностью, теперь обрела формы, близкие к тому, что называют ожирением, и Фрэнсис начал недоумевать, что в ней привлекло его в свое время. По утрам, когда он уходил на службу, она еще спала, но каким-то образом просыпалась ко времени начала мыльных опер и ток-шоу. Она жила в мире телевизионных мелодрам, тогда как он неустанно выполнял работу, которую в душе терпеть не мог.
Кроме того, что он трудился от рассвета и до заката, Фрэнсис покупал продукты, убирал в доме и готовил. Стирку они поделили на двоих, причем в обязанности Фрэнсиса входило стирать и развешивать белье для сушки, а Энн затем гладила его, не отрываясь от экрана телевизора.
Его накапливавшаяся обида была погребена под слоями привычной уступчивости и только изредка по крохам выдавливалась наружу. Психологов можно сравнить с археологами психики, находящими кусочек разбитой чаши в одном месте, обнаруживающими наконечник стрелы в другом, просеивающими кубометры породы в поисках ценных находок, которые могут восстановить прошлое и в конечном итоге спасти настоящее.
Такой и была моя работа с Фрэнсисом. Мне потребовалось несколько месяцев, чтобы начать понимать природу его обиды, так как та была спрятана настолько глубоко, что проявлялась лишь изредка, и причем косвенно. Первый ключик был едва заметным, но для археолога психики — очевидным. Я обнаружил его в будничном описании Фрэнсисом одной из их ссор. В тот раз они препирались по поводу подстригания газона перед домом. Энн «пилила» Фрэнсиса несколько дней подряд, интересуясь, собирается ли он косить траву, или ей нужно нанять для этого кого-нибудь еще. Он рассказал, что в конце концов ушел из дома, хлопнув дверью. Потом неожиданно добавил:
— Теперь она говорит, что лучше бы я вообще не брался за это дело.
— Почему? — удивился я.
— Потому что, — ответил он, — вчера я скосил ее цветы… случайно.
Я ничего не сказал, мысленно пытаясь представить себе это происшествие. Но Фрэнсис расценил мое задумчивое молчание как критику.
— Это вышло по ошибке… Просто я не заметил никакой разницы между сорняками на краю газона и ее драгоценными петуниями.
Слово «драгоценными» он произнес с непередаваемой горечью.
Я предположил, что он чувствует себя в роли эксплуатируемого. Фрэнсис согласился, что больше всего его возмутил тот факт, что он должен подстригать газон, несмотря на то, что они специально купили мотокосилку, чтобы Энн косила траву, пока он на работе.
Теперь до самого окончания сеанса я продолжал слышать в его словах не высказываемые вслух обвинения жены в лени, использовании его в своих интересах и невысоком уровне умственного развития. Но все это делалось косвенными путями. Он ни разу не высказался против жены прямо. Он ни словом не унизил ее и не пытался приуменьшать ее достоинства. Лишь в интонациях, с которыми он произносил свои реплики, слышалось недовольство, настолько скрытое под свойственной ему уступчивостью, что даже сам он не замечал его.
Однако происшествие с цветами все прояснило. Подсознательно он хотел скосить цветы и, сделав это, получил невыразимое удовлетворение.
«Инцидент с цветами», как я стал называть его, послужил поворотным пунктом для всей дальнейшей жизни Фрэнсиса. Последующая терапия позволила ему постепенно освободиться от обволакивавшего его прежде кокона уступчивости, искренне выражать свои чувства и строить открытые взаимоотношения. Его превращение из податливого куска пластилина в мужчину заняло не один месяц, но оно, тем не менее, состоялось.
Когда я виделся с Фрэнсисом в последний раз, он получил заметное повышение в должности, после того как пригрозил, что уволится, если ему не предоставят возможности полностью реализовывать свои профессиональные способности. Некоторое время — по причине психологического обновления Фрэнсиса и его нового, честного взгляда на жизнь — их брак находился под угрозой краха. Фрэнсис и Энн расстались на несколько месяцев, но, к удивлению своему, обнаружили, что связывавшие их духовные узы оказались крепче, чем они предполагали. Когда они вновь сошлись, то испытали друг к другу свежий интерес, поскольку за время расставания изменились оба. Энн похудела и поступила на курсы повышения квалификации работников управленческого звена.
Хотя многие из их подсознательных устремлений по-прежнему остаются жизнеспособными, следование им теперь не ущемляет независимость супругов. Фрэнсис время от времени с удовольствием готовит ужин, но теперь он не чувствует себя обязанным делать это. Энн хватает реальных мелодрам на курсах и службе, где она снова трудится полный рабочий день, и теперь у нее нет ни времени, ни прежнего желания смотреть телевизор целыми днями.
Энн, как и раньше, любит руководить, но уже не пытается командовать Фрэнсисом, который, хоть и продолжает выглядеть немного женственно, обладает теперь развитым чувством собственного достоинства. Чаще, чем когда бы то ни было, он делает то, что сам хочет, и не стремится угождать желаниям окружающих. Хотя иногда он и вспоминает те унижения, которые приходилось ему переживать, когда он был «Крошкой Фрэнси», теперь он научился гордиться собой и лишь изредка испытывает тот стыд, что был когда-то неотъемлемой частью его жизни. Субботними вечерами он играет на рояле в ночном клубе и получает от этого громадное удовольствие.
Это косвенное выражение эмоций, которое мы увидели у Фрэнсиса, обычно присуще мужчинам, воспитывавшимся доминирующими над ними матерями, но, конечно же, характерно не только для них. Как прекрасно известно большинству родителей, дети могут быть большими специалистами в выражении скрытого раздражения. Любой, находящийся в достаточно близких отношениях с более властной личностью, приходящейся ему родителем, начальником или просто человеком, от которого он в той или иной степени зависит, неизбежно будет пользоваться косвенными способами для выражения гнева. Ведь просто невозможно послать начальника «ко всем чертям» или предложить остановившему вашу машину полицейскому «поцеловать вас ниже спины». Точно так же вы не осмелитесь заявить родителям, что они, по вашему мнению, «идиоты» — по крайней мере, пока не достигнете совершеннолетия.
Агрессия относится к эмоциям, наиболее часто выражаемым косвенно в присутствии влиятельных личностей. Это случается настолько регулярно, что даже обычные люди часто пользуются профессиональным медицинским термином «пассивная агрессия».
Это, однако, несколько затеняет тот факт, что практически любые эмоции могут быть выражены косвенно. «Застенчивым» называют человека, испытывающего трудности в прямом проявлении позитивных чувств. Термином «саботажник» может быть охарактеризован человек, показывающий свою независимость по отношению к начальнику тем, что соглашается на работу, но намеренно выполняет ее крайне медленно. Подобно скашиванию цветов, такая «тактика отсрочки» одновременно служит нескольким целям. Она не только раздражает давшего поручение, но и, что еще более важно, позволяет исполнителю сохранить чувство собственного достоинства. Так, отец, упрямо требующий от сына убрать прошлогодние листья в саду «сегодня же!», создает все условия для того, чтобы его поручение выполнялось при лунном свете — сын, таким образом, и сделает работу «сегодня же», и, косвенно, «не подчинится» отцу.
«Джерри»
«Гомер Иеремия Спокам. Доктор Философии». Его имя на дипломе, казалось, горело, отражая солнечные лучи, а слова «Доктор Философии», написанные чуть ниже, выглядели значительно мельче, хотя были выполнены тем же шрифтом. «Джерри», как он сам предпочитал называть себя в средней школе и колледже, отчаянно пытался оторваться от собственных корней.
Для Джерри — и, по его мнению, для всего остального мира — эти «Гомер Иеремия» были идеальным синонимом «Деревенщины», и даже звание доктора философии, сопровождавшее теперь его имя, он не мог считать пропуском своего «свиного рыла в калашный ряд».
«Что за имя! — думал он. — Почему родители не назвали меня просто Придурком или Уродом?»
В сознании Джерри имя «Гомер» прочно ассоциировалось с образом деревенского паренька со свинячьей физиономией и коэффициентом интеллекта на уровне комнатной температуры, тогда как имя «Иеремия», позаимствованное из Ветхого Завета, сообщало всему миру, что носитель его человек «верующий». Хотя оно не указывало, во что должен верить человек, Джерри было прекрасно известно, во что верили его родные.
Они верили в Бога и свой жизненный уклад — особенно во второе! Они верили — в некоторой степени — Библии, или, по крайней мере, они верили Брату Джимми (Суэггерту), когда он оплакивал или проклинал грешников, а если до них доходили слухи, что и сам он не прочь заняться греховным сексом на стороне, что ж, думали они, значит, случается и такое.
В первую очередь они верили в самогон, самокрутки и частый секс — не обязательно с единственным партнером. Они верили в жевательный табак, и одним из самых ранних уроков, который усваивали все мальчишки, жившие среди родных ему холмов, было умение выплевывать золотисто-коричневую табачную слюну с точностью жабы, выстреливающей языком в зазевавшегося комара.
Джерри ненавидел свое имя, но еще больше он ненавидел самого себя. Хотя результаты тестов его академических способностей и спортивные достижения обеспечили ему множество приглашений продолжить обучение в престижных университетах, стекавшихся непрерывным потоком в затерянный в Аппалачских горах трейлер, служивший ему домом, он никак не мог избавиться от довлевшего над ним груза прошлого. Спортивная стипендия позволила ему переехать из родного трейлера размерами двенадцать на пятьдесят футов, оставшегося в горах Западной Вирджинии, в Университет Дьюка, где он стал изучать психологию и впоследствии получил свою докторскую степень, но он по-прежнему продолжал ощущать себя изгоем.
Его пристрастия к самогону, охоте на белок и свиным колбаскам резко контрастировали со вкусами его более «интеллектуальных» сокурсников, проводивших свободное время в обсуждении бродвейских мюзиклов и опер.
Однако корни ненависти Джерри к себе произрастали не только из стыда собственного несуразного имени и провинциального происхождения. Значительно в большей степени они подпитывались его физической неполноценностью и отношением к ней матери.
Родившись с искривленной стопой, Джерри, возможно, пребывал бы в блаженном неведении относительно своего «отличия» от других — по крайней мере, в нежном возрасте, — если бы его мать не проявляла какую-то извращенную настойчивость в демонстрировании сына всем родным и знакомым. Все его самые ранние воспоминания сводились к тому, что мать зовет его из спальни, куда он прятался каждый раз, когда в доме появлялись гости:
— Гомер! — Голос ее звенит от возбуждения. — Иди-ка покажи своей тете Наоми, как ты умеешь ходить!
И тут же следует ее оживленный комментарий к его вызывающим жалость попыткам:
— Видишь? У него совсем нет голеностопного сустава! Видишь, как он выворачивает ногу?
И наконец:
— Хорошо, Гомер, теперь ты можешь пойти к себе и поиграть.
Не удивительно, что эти «аттракционы» — медленные обходы комнаты по кругу — заставляли его чувствовать себя цирковым медведем, вызывающим нездоровый интерес публики, но причину этого Джерри тогда еще не мог понять. Сочувственные вздохи зрителей не только подсказывали ему, что он чем-то отличается от всех, но и говорили о его некой ущербности. А печальные покачивания головами тетушек и многочисленных подруг матери дела-:и это ощущение ущербности глубже и болезненнее.
Сложные хирургические операции, по счастью, оказались удачными. После них Джерри практически избавился от хромоты и его физический недостаток стал почти незаметен, однако раны, нанесенные его психике, оказались куда более серьезными. Он рос с чувством, что у него «что-то не в порядке». И дело было не только в имени. С именем можно было что-то придумать. Опустив «Гомер» и подписываясь просто «Г. Джерри Слокам, Д.Ф.», он пытался избавиться от давившего на него груза, но это не помогло. Разве можно избавиться от самого себя? От своей раненой и вызывающей жалость личности?
Еще одним способом сбежать от самого себя для него было образование. Благодаря отличным результатам, показанным на выпускных экзаменах, и блестящей игре на месте полузащитника школьной футбольной команды он получил приглашения на учебу из нескольких университетов. Он был одним из немногих учеников, которым удалось успешно окончить школу их маленького аппалаческого городка, но то, что выпускник из этого захолустья сможет без труда учиться в университете и получить высшие оценки на выпускных экзаменах, было просто неслыханно! Однако даже буквы «Д.Ф.», которые он ставил теперь после своего имени в подписи, не способны были уничтожить в нем мнение о себе как о «деревенщине».
Получив докторскую степень в клинической психологии, Джерри в течение года проходил интернатуру в Фонде Меннингера в Топике, Канзас, где работал бок о бок с другими психологами, социальными работниками, психиатрами и психоаналитиками. Он никогда не мог почувствовать себя свободно и раскованно в компании коллег, но хуже всего переносил общество психоаналитиков.
Эти самодовольные умники чуть ли не как униформу носили твидовые пиджаки и попыхивали изготовленными по индивидуальным заказам трубками с такой глубокомысленной серьезностью, что приводили Джерри в умиление. А когда они обсуждали, какие бродвейские премьеры пропустили, торча в Канзасе, он с ностальгией вспоминал футбольные матчи своей школьной команды. Ему не было никакого дела до этих снобов из «Большого Яблока» и Бостона, само пребывание в Топике которых оскорбляло их тонкие и чувствительные натуры.
Вся жизнь Джерри являет собою пример проявления в нем почти в равных пропорциях двух личностных типов — «застенчиво-стыдливого» и «косвенно-сердитого». Теперь, когда мать больше не выставляет его напоказ перед родственниками и соседями, заставляя маршировать по комнате на изуродованной ноге, он, тем не менее, испытывает неудобства в обществе высокомерных людей и, оказываясь в таких ситуациях, стремится скрыться внутри себя. В этом проявляется уклончивость его характера. Он по-прежнему не чувствует себя достаточно полноценной личностью, чтобы прямо высказать людям свое мнение о них. Он не чувствует себя вправе выразить гнев. Чтобы прямо заявить собеседнику, что он вас раздражает, необходимо обладать властью, положением, чувством собственного достоинства. Необходимо чувствовать, что вы имеете право высказать свое мнение. Джерри этого чувства лишен.
Его брак также нельзя назвать благополучным, поскольку Сандра понемногу захватывает его жизненное пространство. Так как ему недостает уверенности, а жене ее не занимать, Джерри постепенно обнаруживает, что его суверенные территории неуклонно съеживаются, чтобы удовлетворить растущие аппетиты супруги. В начале совместной жизни каждому из них принадлежала половина огромного стенного шкафа в спальне. Но Сандра настояла, что ее бесчисленным платьям и туфлям требуется больше места, чем может предоставить ее «пятидесятипроцентная доля» общего гардероба, а так как костюмы Джерри занимали лишь незначительную часть его половины шкафа, жена, что вполне «естественно», начала использовать пустующее пространство по собственному усмотрению.
Некоторое время Джерри мирился с этим, но однажды даже его терпению пришел конец. Как-то вечером, вернувшись домой и обнаружив, что все его вещи запихнуты крошечный шкаф в прихожей, чтобы освободить место в шкафу спальни для одежды ребенка, он пришел в ярость — но не настолько, чтобы вступить с Сандрой в прямую конфронтацию.
Вместо этого он «вдруг вспомнил», что забыл составить отчет на работе. Оставив ужин на столе нетронутым, он поехал «на службу», но по пути сделал остановку в баре. Позже — значительно позже — он позвонил Сандре и, запинаясь на каждом слове, поинтересовался:
«Эй, Сандра, не хочешь поработать у меня водителем?»
Он был настолько пьян, что едва смог самостоятельно добраться до машины. И тем не менее, он так и не сказал Сандре о своем негодовании по поводу ее самоуправства.
«Мне вдруг захотелось пивка, — пробормотал он в свое оправдание, — поэтому я и заехал в «Живительный родник» (его любимый паб), и не успел оглянуться, как оказалось, что они уже закрываются».
В детстве, когда Джерри сердился по-настоящему, ему казалось, что внешние границы его физического мира удивительным образом проваливаются внутрь, что весь он сжимается в крошечный мячик, из которого не в силах выбраться. В такие моменты он чувствовал себя пойманным в стальной капкан или спрессованным огромными тисками в плотный маленький шарик, который невозможно покинуть, ни сжавшись еще больше, ни вырвавшись наружу.
Гнев заставляет большинство людей выплескивать эмоции наружу, выражать их непосредственно, но у Джерри этот процесс протекал в обратном направлении. Если другие взрывались наружу, то он столь же яростно «взрывался» внутрь себя. Этот направленный внутрь взрыв был его непроизвольной реакцией на любые интенсивно испытываемые эмоции, но в первую очередь — на гнев. Этот рефлекс, усвоенный им в раннем детстве, теперь охватывал весь его эмоциональный спектр.
Он вспоминал, как любил засыпать мальчишкой, тесно прижавшись к стенке. Лежа в постели и вновь переживая приносящие боль и стыд впечатления от прожитого дня, он находил некое утешение, когда втискивал изуродованную стопу между матрасом и стеной и погружал голову в углубление между стеной и подушкой.
По неизвестной причине эта стесненная поза приносила ему спокойствие, которое невозможно было получить никаким другим образом. Это было побегом из жестокого мира в себя, ярко иллюстрировавшим расхожую фразу: «Лучше бы мне сквозь землю провалиться!» Прижимаясь лицом к стене, он успокаивался от тепла собственного дыхания. Влажное, теплое и размеренное, оно убаюкивало его. Иногда он искусственно усиливал ожидаемый эффект, осторожно покачивая головой и постукивая ею по стене. Временами он лизал стену, поэтому не удивился, услышав в старших классах, что у некоторых детей обнаружилось повышенное содержание свинца в организме в результате поедания краски со стен. Когда его пораженные одноклассники спрашивали друг друга: «Как человеку может прийти в голову есть краску?», Джерри молчал, но прекрасно знал ответ на этот вопрос.
Маленькие дети, успокаивая себя в стрессовых ситуациях или ложась спать, пользуются предметами, которые психоаналитики называют «переходными», — это могут быть, например, любимые одеяла, куклы или плюшевые мишки. Таким «переходным предметом» для Джерри — его собственным огромным плюшевым медведем — была стена, к которой он прижимался. Если бы вам удалось проскользнуть в его погруженную во тьму спальню и увидеть, как плотно прижимается он к стене, вы бы сразу вспомнили скалолазов, совершающих показательные восхождения на искусственные скалы в городских парках. Джерри прижимался к своей «стене безопасности», как большинство детей прижимаются к любимым одеялам или куклам. Всем нам необходимо к чему-то прижиматься — каждый из нас нуждается в уюте и спокойствии.
По мере взросления Джерри окружавший его мир становился все сложнее, а удовлетворение, получаемое им от привычных ночных действий, соответственно, сокращалось. Теперь для того, чтобы скрыться внутри себя, ему приходилось прибегать к патентованным изобретениям. Теплоту отражавшегося от стены дыхания ему постепенно заменило тепло пары порций горячительного, принимаемого на ночь и скатывавшегося по горлу и пищеводу, подобно вялому приливу, облизывающему прибрежный песок. Приближаясь к зрелому возрасту, Джерри пил все больше и больше и, как следствие, нравился себе все меньше и меньше.
Джерри не был моим пациентом. Мы познакомились на Гавайях, где, по счастливой случайности, оба принимали участие в работе недельного семинара, посвященного проблемам стыда. Во время долгого полета домой, за обедом (с выпивкой для Джерри), он познакомил меня с глубинными источниками своего стыда и косвенными способами, к которым он прибегал, чтобы совладать с эмоциями.
Тем, что он отважился поделиться со мной своими обычно глубоко скрываемыми личностными особенностями, я обязан отнюдь не какому-то выдающемуся таланту слушателя, а анонимности окружавшей нас атмосферы и многочисленным коктейлям. Хотя мы и договорились «поддерживать связь», каждый из нас прекрасно знал, что мы не станем этого делать. Наше невысказанное соглашение больше не встречаться было гарантией его откровенности. Несмотря на то, что Джерри сам был профессиональным целителем, это не делало его менее уязвимым. Чтобы чувствовать себя в безопасности, он нуждался в кресле небольшого самолета, высоте полета и анонимности.
Временами, летя сквозь ночную тьму над пушистыми, белыми от лунного света облаками на высоте 35 тысяч футов, я задумываюсь, сколько детей далеко внизу подо мной прижимаются к одеялам или стенам спален в попытках справиться со своими тревогами или отогнать стыд. Я задумываюсь о том, сколько их, для кого темнота ассоциируется с ужасами сексуальных и физических надругательств вместо ласки родительских поцелуев перед сном и тихой песенки на ночь. И я вспоминаю Джерри.
Я думаю, не наладилась ли его жизнь. Не стал ли он меньше пить и не научился ли более непосредственно выражать свой гнев.
«Косвенно-сердитый» или «пассивно агрессивный тип». В первые несколько минут общения с человеком, принадлежащим к этому личностному типу, вы можете заметить на его лице самые разные выражения. От угрюмой раздражительности до пристыженной застенчивости. Иногда такие люди могут уклоняться от контакта, но часто они проявляют и радушие, слишком активное, чтобы быть искренним. Поскольку «косвенный» тип часто служит прикрытием агрессивных эмоций, разнообразным ситуациям, в которых он проявляется, присущи общие признаки.
Отец возбужденно вышагивает из кухни в спальню и обратно, периодически покрикивая: «Быстрее! Из-за тебя я опоздаю на работу!»
Затем он торопливо усаживается на водительское сиденье семейного фургона, одновременно, со скоростью стреляющего очередями автоматчика, запускает двигатель, включает радио, передвигает рычаг переключения передач и закуривает сигарету. Только после этого на тротуаре появляется его сын, медленно бредет к машине и, открывая дверцу, едва ли не с гордостью заявляет:
«Я спешил, как только мог, но волосы никак не хотели укладываться на место».
Другой пример подобной ситуации — подросток, подстригая газон, «случайно» пропускает несколько пучков травы у ограды и в углах в остальном безупречного дворика.
Косвенное выражение эмоций типично для студентов или слушателей лекции, задающих «вопросы» с целью продемонстрировать, насколько они образованны:
«Профессор Харрис, я совершенно согласна с вашей точкой зрения, однако Сильвертон и Брах в своем учебнике 1991 года рассматривают этот вопрос под несколько другим углом. Как вы считаете, их исследования заслуживают внимания, или все обстоит именно таким образом, как вы это описали?»
Если бы эта студентка была чуть более враждебна по отношению к профессору и хотела поставить его в неловкое положение, а не «показать» себя, она упомянула бы о работе Сильвертона и Браха в конце лекции, сказав:
«Разве это не противоречит в корне тому, что вы объясняли нам сегодня?»
«Косвенно-сердитые» любовники первое время производят впечатление спокойных, приятных и понимающих партнеров. Однако уже через несколько дней или недель их подавляемая раздражительность начинает проявляться разнообразными косвенными, но заметными путями. Делая что-то «спустя рукава», «забывая» о поручениях или какими-нибудь другими способами осложняя жизнь своим партнерам, они мгновенно извиняются, предлагают самые разнообразные объяснения и оправдания своих «промахов», которые могут показаться убедительными, случись они единственный раз. Но та частота, с которой эти «промахи» повторяются, заставляет скептически относиться к их оправданиям даже доверчивых «ведомых».
Регулярность, с которой у «косвенно-сердитых» личностей случаются «провалы памяти», заканчивается бензин, ломаются будильники, не заводятся автомобили или выходят из строя компьютеры, вынуждает с подозрительностью относиться к ним даже самых преданных партнеров.
Подобно другим людям, не чувствующим себя в безопасности — «застенчивым», «ведущим» или «ведомым», — люди «косвенного» типа ведут двойную жизнь. В то время как их публичная «приятная» личность соглашается с мнениями и пожеланиями окружающих, индивидуальная реальная личность кипит от ярости или бурлит от негодования, но выражают они эти эмоции лишь косвенными путями, «забывая» о поручениях или не приходя на назначенные встречи.
Озлобленные из-за множества возлагаемых на них поручений и обязанностей, которые они вынуждены выполнять для тех, кто не оценивает их труды по достоинству и принимает их как должное, они, тем не менее, рассчитываются с обидчиками, но собственными, более утонченными способами. «Косвенно-сердитые» личности любят предаваться фантазиям, богатым местью и ситуациями, в которых они без труда «ставят всех на место». Но прямо выражать свои эмоции они способны только в фантазиях — в реальной жизни они медлят, «забывают» или совершают «ошибки».
Любовники, выражающие гнев косвенно, часто склонны к такому же косвенному проявлению и позитивных эмоций. Не удивительно, что косвенные выражения чувственности или симпатии редко приводят к успеху. Косвенно посылаемые сигналы могут быть неверно интерпретированы объектом, на который они направлены, в отличие от прямо и недвусмысленно выражаемых намерений. Но даже в тех случаях, когда объект воспринимает и правильно истолковывает такие сообщения, косвенное выражение их сигнализирует о чувстве беспокойства или небезопасности посылающей их личности.
Косвенные выражения эмоций не только не приводят к ожидаемому результату, но иногда и препятствуют человеку в получении необходимой ему помощи. Множество специалистов, работающих в области душевного здоровья, отмечают, что напористая самоуверенность часто отпугивает именно тех людей, которые более всех остальных в ней нуждаются.
Людям застенчивым и тем, кто привык проявлять свои чувства косвенно, необходимо знать, что они могут выразить эмоции прямо и не показаться при этом вызывающи ми или навязчивыми. Даже в романтичных любовных играх можно быть прямым, не портя при этом их лирического настроя. Выражения любви могут быть полны выдумки, утонченности и нюансов и оставаться при этом прямыми. Можно послать возлюбленной цветы с запиской, в которой будет указано прямо: «Дорогая, красота этих цветов напоминает мне о тебе и о том, как я люблю тебя», а не сообщать то же самое косвенно: «Эти цветы символизируют мои чувства к тебе».

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.